Глава 3. Безмолвная

Арсений не пал духом. Пред ним стояла женщина с топором, и он просчитывал все варианты. Она могла нанести удар без колебаний, раньше, чем он успеет выхватить нож. Могла исчезнуть, раствориться в воздухе. Или позвать подмогу, если она есть.

Но она просто застыла, ожидая.

Да, – выдохнул он наконец. Я забрал ботинки. Он был мертв. Я не убивал его.

Женщина склонила голову, словно птица, прислушивающаяся к неведомой мелодии. Затем снова взяла дощечку и вывела:

«Я знаю. Я видела его вчера. Он лежал там уже три дня».

Арсений выдохнул. Не обвинение – проверка. Она пыталась удостовериться, не лжет ли он.

Меня зовут Арсений, — сказал он. — Я из вагончика, в двух часах к западу. Там нет еды. Я направляюсь в Хранилище-17. Ты знаешь о нем?

Женщина замерла на мгновение. Затем написала:

«Знаю. Там пусто. Все, кто отправился туда, не вернулись».

Арсений почувствовал, как внутри что-то оборвалось, как нить, натянутая до предела. Он потратил день, свои последние силы – и она заявляет, что это ловушка?

Откуда ты знаешь? — спросил он, и голос его дрогнул, словно струна.

Она подошла ближе, и он разглядел, что под повязкой у нее не просто ожоги – у нее не было губ. Лишь темный провал, затянутый шрамами. Писала она медленно, потому что пальцы ее тоже были искажены – расплавленные фаланги, сросшиеся в чудовищные крюки.

«Я была там. Полгода назад. Бункер открыт, внутри – стены, покрытые плесенью, и пустые стеллажи. Запись на радио – петля. Ее сделали, чтобы заманивать людей. Кто-то хотел собирать их там. Для еды».

Арсений прислонился к колодцу, чувствуя, как голова идет кругом.

Значит, все зря, — тихо произнес он.

Полина (он пока не знал ее имени) смотрела на него. Затем написала:

«Я иду на север. Там, говорят, есть зона с чистой землей. Дорога через лес. Там нет людей, но меньше радиации. Пойдешь со мной?»

Он поднял глаза. Она предлагала ему идти вместе, хотя минуту назад могла убить. Или это была очередная ловушка? Но у нее не было еды – лишь топор, а у него – полфляги воды и сухарь.

Зачем тебе я? — спросил он.

Женщина убрала дощечку, на мгновение закрыла глаза. Затем снова достала её и вывела одно слово:

«Страшно».

Арсений растерялся. Он смотрел на ее руки, на обожженное лицо, на топор, которым она опиралась, как на трость. Она была слабее его – намного. Но она дошла до Хранилища и вернулась. Она знала, куда идти.

Хорошо, — сказал он.

Переночуем здесь, утром пойдем. Если ты не врешь.

Она кивнула и повернулась, показывая, чтобы он следовал за ней. Они прошли несколько домов – все пустые, разграбленные, с выбитыми дверями. Полина остановилась у крайней избы – маленькой, с покосившейся крышей, но с целыми стенами. Внутри было сухо. На полу – матрас, набитый соломой, несколько пустых консервных банок и очаг, сложенный из кирпичей. Она жила здесь не первый день.

Они развели огонь из щепок. Арсений разделил свой сухарь пополам – одну часть отдал ей. Она не взяла сразу, посмотрела на него долгим взглядом, потом взяла и разломила на еще более мелкие куски, чтобы хватило на утро.

Они сидели в тишине. Огонь потрескивал. За окнами выл ветер, иногда слышался скрежет – должно быть, отрывало ставни на соседнем доме.

Полина сидела напротив, положив топор на колени. Она не спала – следила за ним. Арсений чувствовал ее взгляд даже сквозь закрытые веки.

Он уснул под утро, когда начал заниматься серый рассвет.

Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. Полина стояла над ним, приложив палец к тому месту, где должны были быть губы. Тихо. Затем показала на дверь.

Он прислушался. Шаги. Несколько человек. И голоса — низкие, резкие.

видел дым, я говорю, кто-то здесь есть. Проверь амбар, я осмотрю дома.

А если там та немотая с топором? Она же бешеная.

Тогда пристрелим. У нее наверняка есть вода.

Арсений сжал нож. Полина уже стояла у двери, топор поднят, глаза белые и широкие. Она ждала, когда они войдут.

Он увидел ее лицо в тусклом свете — и понял: она не боится. Она ждет. Она уже делала это раньше.

За дверью хрустнула ветка. Кто-то приближался.

Полина повернулась к нему и прошептала одними губами, без голоса, но он прочитал:

За мной.

И она шагнула в проём.

Глава 4. Кто плачет в темноте

Звук был такой, будто разрубили тыкву. Тяжелый, влажный, с хрустом — и следом короткий вскрик. Арсений выскочил из дома в ту же секунду и увидел: Полина стояла над телом мужчины, топор глубоко вошел в плечо, почти отсекая руку. Второй — молодой, с испуганными глазами — выронил обрез и побежал в сторону леса.

Полина не стала догонять. Она выдернула топор, вытерла лезвие о куртку мёртвого и повернулась к Арсению. Взгляд — спокойный, усталый, как у мясника после смены.

Она написала на дощечке, стоя над трупом:

«Они были из банды, что у Хранилища. Там их пятеро. Теперь четверо».

Ты могла его просто ранить, — сказал Арсений, чувствуя, как колотится сердце. — Или связать.

Она покачала головой, вывела:

«Они бы вернулись. С ними не договариваются. Я знаю».

И она пошла к колодцу — набрать воды, чтобы смыть кровь. Арсений остался стоять над телом, глядя на то, как быстро темнеет земля вокруг убитого.

Он думал: она права. Он сам бы, возможно, тоже ударил первым. Но он не был в этом уверен.

Через час они собрались и вышли из посёлка. Полина показывала дорогу — на север, через мелколесье, где деревья стояли голые, с ободранной корой, но земля была твёрже и не фонящей. Дозиметр показывал 0,25 мЗв/ч — терпимо.

Они шли молча, только иногда Полина показывала жестами: вправо, стой, слушай. Арсений заметил, что она ориентируется по компасу, но чаще — по мхам и тени, как в старых книгах. Она умела читать лес. Она была живучей.

К полудню они вышли к оврагу. Внизу текла мутная вода — не питьевая, но можно было умыться. Они спустились, и там, в тени кустарника, Арсений услышал звук.

Тихий, прерывистый. Плач.

Он остановил Полину, приложил палец к губам. Она услышала тоже — замерла, прищурилась. Потом кивнула — идём.

Они обошли кусты и увидели мальчика. Лет пятнадцати, тощий до прозрачности, в рваной футболке, грязный, с синяками на лице. Он сидел, обхватив колени руками, и дрожал. При виде их он вжался в землю, но не побежал — ноги его не держали.

Полина медленно подошла, села на корточки, вынула дощечку и написала:

«Ты один?»

Мальчик поднял на неё красные, распухшие от слёз глаза. И заговорил — быстро, путаясь, словно боялся, что его перебьют:

Меня зовут Виталий. Они… они схватили меня. Те, из посёлка. Вчера. Я сбежал, но они ищут, они сказали, что если найдут — убьют. У меня нет еды. Я пил из лужи. Я не знаю, куда идти. Возьмите меня с собой, пожалуйста, я буду полезен, я умею разводить огонь, я умею искать грибы…

Голос его сорвался, он всхлипнул и замолчал, глядя на них с отчаянием дикого зверёнка.

Полина повернулась к Арсению. Взгляд её был тяжёлым. Она написала:

«Он врёт. Он не просто сбежал. Он знает их. И они пойдут за ним».

Арсений смотрел на мальчика, который дрожал, обнимал себя за плечи и смотрел на них так, будто они были последней надеждой.

Он не знал, кому верить. Немой женщине, которая только что убила человека без колебаний. Или мальчишке, который плакал и просил защиты.

Сколько вас было? — спросил он у Виталия.

Мальчик моргнул, проглотил слёзы и сказал:

Восемь. Но… трое умерли от радиации. Осталось пятеро. Они… они охотятся на людей. Не за едой. Просто ради забавы. Они хотят меня найти. Я их видел. Они едят мясо… человеческое.

Тишина повисла над оврагом. Полина сжала топор.

Арсений закрыл глаза.

Значит, их теперь четверо, — сказал он. — Одного ты убила. Ещё четвёртые. Нас трое. У нас нож, топор и мальчишка, который даже стоять не может.

Он посмотрел на Полину.

Что скажешь?

Она долго молчала. Потом вывела:

«Он — обуза. Но если мы бросим его — станем как они».

И добавила ниже:

«Идём вместе. До ночи. Потом решим».

Арсений кивнул. Протянул мальчику руку.

Виталий схватился за неё, встал, шатаясь.

Спасибо, — прошептал он. Спасибо, вы не пожалеете.

И пошли дальше — втроём, на север, туда, где за горизонтом, может быть, была земля, на которой можно было не умирать.

Пролог

Земля застонала, расколовшись надвое, словно ядовитый плод. Трещины, будто шрамы от удара гигантским ножом, распороли бетон шоссе, изрыгая затхлую жижу с ароматом раскаленного металла и озона. Всё произошло в одно мгновение, вернее, за одну неделю, три года назад. Сначала рухнули старые реакторы, как карточные домики, не выдержав безразличия, а затем с неба посыпались «чистильщики» – так их нарекли в новостях, пока они не затихли навсегда.

Тактические заряды, как кары небесные, обрушились на эпицентры выбросов, превращая города в стеклянные озера, а поля – в чёрные пустыни, где радиоактивный пепел танцевал в объятиях ветра. Те, кто избежал мгновенной смерти, начали медленное угасание: волосы, зубы, сам разум – всё утекало, словно песок сквозь пальцы. Говорили, что на юге лил дождь, сдиравший кожу слоями, подобно змеиной.

Но Арсений видел лишь свой вагончик и ряды пустых банок, мерцавших подобно звёздам в безлунную ночь.

Глава 1. Тиканье счётчика

Утро началось с кашля, вырвавшего Арсения из плена сна. Во рту – кислота и металл, десны кровили, как раны. Он сплюнул в кружку, разглядывая тёмные сгустки с холодным отстранением. Три недели назад этот вид приводил его в панику, теперь же это была лишь ещё одна неотъемлемая часть реальности.

Он сел на койку, зажмурившись от головокружения, и нашарил дозиметр. Стрелка, словно неумолимый вестник судьбы, ползла по шкале – 0,35 мЗв/ч. Норма для жизни, но не для этого металлического гроба на колёсах, застрявшего в колее забытой временем железнодорожной ветки.

Ветер выл снаружи, словно загнанный зверь. Арсений натянул промасленную куртку и подошел к столу. На нем лежал последний сухарь – серый ломтик, пропитанный сыростью и запахом смерти. Он отломил половину, вторую завернул в тряпку – на вечер.

Есть не хотелось. Хотелось лишь одного – свернуться клубком и исчезнуть. Но вчера, сквозь мёртвую тишину рации, донёсся голос. Почти две недели он считал её бесполезной, но когда чистил контакты, динамик ожил:

«…Хранилище-17… координаты 44,6 северной… 33,5 восточной… там семена… приходите…»

Голос оборвался кашлем, скрежетом, а затем – тишиной. Арсений записал координаты на клочке газеты, прикрепил магнитом к холодильнику и всю ночь глядел в потолок, словно ожидая ответа от звёзд.

Семена. Чистая земля. Воздух без изотопов.

Он знал, что это может быть ловушкой, бред умирающего, или просто эхо забытого сообщения. Но выбора не было. Еда закончилась, воды оставалось на три дня, а дозиметр неумолимо набирал показания.

Арсений обошел вагончик. Армейский рюкзак, с порванным клапаном, источал запах прошлого. Он запихнул туда остатки сухарей, две бутылки воды, аптечку с йодом и бинтами, компас и клочок с координатами. Нож он спрятал за пояс.

Перед выходом он остановился у зеркала. На него смотрел незнакомец: запавшие глаза, обтянутые кожей скулы, щетина, тронутая сединой. Под глазами – тёмные круги, синяки, нарисованные страхом. Он приоткрыл губы – десны, рыхлые и тёмные, с белыми вкраплениями. Подвижный зуб.

«Ну и ладно, – прохрипел он. – Всё равно скоро выпадут».

Он вышел наружу. Ветер ударил в лицо песком. Небо, мутно-жёлтое, казалось куполом, сквозь который пробивалось бледное пятно солнца – лампочка в молоке.

Арсений обернулся на вагончик – свою четырёхмесячную тюрьму. Он не прощался. Он просто повернулся на восток и шагнул по рельсам.

Счётчик Гейгера на поясе отбивал ровный, как метроном, ритм.

Тик. Тик. Тик.

Через час он нашёл тело.

Глава 2. Человек, который решил не идти

Мужчина лежал между шпал, лицом вниз. Рюкзак, раскрытый и пустой, валялся рядом. Арсений остановился, переводя дыхание. Сердце колотилось – не от страха, а от слабости. Он присел, перевернул тело. Лицо, обезображенное распадом: нос провалился, кожа на лбу пузырилась, как старая краска. Глаза – чудовищные, красные, с жёлтыми прожилками, как у кролика, широко раскрыты и устремлены в небо. Зрачки расширены.

Арсений выругался сквозь зубы. Это была третья фаза острой лучевой болезни. Организм, сломленный, просто разлагался. Бедняга не имел сил даже на выстрел – он просто лёг, ожидая финального удара сердца.

Арсений обыскал карманы. Спички – бесценное сокровище, перочинный нож и фотография женщины с ребёнком. Фото он вернул хозяину. Мёртвым не нужна память.

Снял ботинки покойника – целые, с толстой подошвой. Свои разваливались. Переобувшись, он взял рюкзак: пустая фляга и засохшая корка хлеба.

«Прости, брат, – сказал он мёртвому. – Я бы тебя зарыл, но сил нет».

Он отошёл на десять шагов, вернулся и накрыл лицо пиджаком куртки. Может, это ничего не меняло, но ему стало легче идти.

Он шёл ещё два часа, пока солнце не начало клониться к горизонту. Вокруг – ни души, ни птиц, ни насекомых. Лишь остовы машин, скелеты в почерневшей коже, обтянутые на обгоревших сиденьях. Арсений научился не смотреть в салоны.

К вечеру он вышел к посёлку. Вернее, к его призраку: полуразрушенные дома, церковь с обрушенной колокольней и колодец на площади. Колодец. Забыв об осторожности, он бросился к нему.

Ведро, ржавое, но целое. Скрип ворот разнёсся по пустым улицам. Вода пахла железом, но была прозрачной. Арсений напился, умылся, наполнил флягу. Холодная вода, словно живительный бальзам, разошлась по телу, и на мгновение он ощутил себя почти живым.

Он хотел зайти в ближайший дом, когда услышал позади шаги – тяжёлые, шаркающие. И звук – металлический лязг.

Он обернулся. В пяти метрах стояла женщина. Или то, что некогда было женщиной.

Марлевая повязка скрывала часть лица, но под ней угадывались следы ожогов – кожа на скулах цвета сырого мяса, с белыми струпьями. Глаза – бледные, почти белые, как у слепой. В руках – топор с длинным топорищем. Лезвие, хоть и заточенное, было в зазубринах.

Она стояла неподвижно. Молчала.

Арсений медленно поднял руки, показывая, что безоружен. Но пальцы нащупали нож за поясом.

«Я не из банды, – сказал он. – Просто иду на восток. Нужна вода и ночлег. Уйду на рассвете».

Женщина, словно статуя, стояла. Затем сделала шаг – и замерла, прислушиваясь. Поднесла руку к поясу, где висела дощечка и кусок мела. Торопливо, не глядя, написала:

«Ты врёшь. Ты забрал ботинки у мёртвого».

Арсений сглотнул. Он не знал, что ответить.